В те далекие времена, когда боги еще спускались с Олимпа, чтобы вдохнуть аромат земных жертв, правил на Кипре великий царь Кинир. И была у него дочь, прекрасная лицом и статная телом, по имени Смирна. Красота её была столь совершенна, что затмевала сияние утренней зари. Но гордыня — худшая из болезней смертных — овладела сердцем царя. В безумии своем обмолвился он перед гостями, будто дочь его превосходит красотой саму киприду Афродиту, рожденную из морской пены.

Услышала это богиня, чья власть над сердцами безгранична, и гнев её вспыхнул яростным пламенем. Не мечом и не молнией решила она наказать гордеца, но коварным чарами. Наложила Афродита на отца и дочь темное заклятие, и разум их помутился. Вспыхнула между ними страсть противоестественная, запретная для людей и богов. Когда же пелена спала с глаз Смирны, осознала она, что носит под сердцем плод от собственного отца. Объятая стыдом, терзаемая ужасом, бежала несчастная дева в дремучую чащу леса, где лишь звери могли слышать её стоны.

Тем временем царь Кинир, очнувшись от наведенного дурмана и осознав тяжесть своего греха, впал в неистовство. С обнаженным мечом искал он дочь по всем лесам и долам, желая смыть позор её кровью и тем самым очистить свой род. И когда сталь была уже близко, Смирна воздела руки к небу и взмолилась бессмертным богам о спасении. Зевс-Громовержец, видя искреннее раскаяние девы, внял её мольбам. Прямо на глазах у разъяренного отца ноги её превратились в корни, а нежная кожа — в ароматную кору. Стала принцесса миртовым деревом, навеки скрыв свою печаль в зеленой листве.

Но жизнь внутри дерева не угасла. Девять лун сменяли друг друга, и когда срок настал, ствол миртового древа раскололся с тихим стоном. На свет явился младенец, чья красота обещала затмить солнце — юный Адонис. Афродита, чье сердце смягчилось при виде дитя, нашла его среди щепок благовонной коры. Пораженная его совершенством, она забрала младенца в свои чертоги, решив воспитать его сама.

Возмужал Адонис, став прекраснейшим из мужей, когда-либо ступавших по кипрской земле. И не было мира между богинями: сама Афродита и владычица подземного царства, холодная Персефона, затеяли спор за право владеть сердцем юноши. Спор их грозил потрясти основы мира, и тогда Зевс на высоком Олимпе вынес свой суд: отныне Адонис должен проводить шесть месяцев в году под лучами Гелиоса с Афродитой, и шесть месяцев — в мрачных чертогах Аида вместе с Персефоной. Так на острове стали сменяться времена года: с приходом Адониса земля расцветала, а с его уходом — погружалась в печаль.

В один из дней, когда золотое солнце стояло в зените, Адонис, готовясь к встрече с возлюбленной богиней, отправился на охоту. Но рок, от которого не уйти ни смертному, ни богу, подстерегал его. В густых зарослях столкнулся быстроногий юноша со свирепым диким вепрем. Завязалась схватка жестокая и неравная. Зверь ударил Адониса своими клыками, нанеся ему раны глубокие и смертельные. Обливаясь алой кровью, теряя силы, пытался юноша дозваться Афродиты, но голос его затих, и дух его отлетел в царство теней. Короткой была его жизнь, подобно цветку, что распускается на рассвете и увядает в сумерках.

Великий плач стоял над Кипром. Многие дни и ночи богиня любви оплакивала своего единственного избранника, и слезы её капали на теплую землю, смешиваясь с кровью возлюбленного. Чтобы любовь их не забылась в веках, сама Земля-Гея превратила эти капли в прекрасные цветы — анемоны. С тех пор каждую весну кипрские поля покрываются ковром из этих нежных цветов.

Красные анемоны — это капли крови, пролитые из ран прекрасного Адониса. Белые, как пена морская — это горькие слезы Афродиты, что не знала утешения. А желтые анемоны вечно напоминают нам о трагическом финале этой великой легенды.

В те незапамятные времена, когда боги еще прислушивались к стуку человеческих сердец, жил на острове Кипр человек по имени Пигмалион. Не золотой венец украшал его чело и не властью над народами был он славен, но великим даром, ниспосланным музами. Пигмалион был художником и резчиком по камню, чьи руки могли заставить бездушную глыбу петь.

Одиноким был его путь. Взирая на женщин своего времени, видел художник в них лишь легкомыслие, суету и пороки, от которых предостерегают мудрецы. Сердце его, жаждущее чистой и возвышенной красоты, ожесточилось. Разочаровавшись в дочерях человеческих, Пигмалион решил навеки остаться один, избрав своей единственной спутницей тишину своей мастерской.

Но творческий дух не давал ему покоя. Взял он однажды бивень благородной слоновой кости, белее морской пены, и начал ваять образ женщины. День за днем, под пение резца, рождалась дева столь совершенная, что ни одна смертная, рожденная от плоти, не могла бы с ней сравниться. Пигмалион вложил в этот труд всю свою тоску по недостижимому идеалу.

И случилось чудо, ставшее карой и благословением: творец влюбился в свое творение. Он наделил её формами столь живыми, что казалось — коснись её, и почувствуешь трепет дыхания. Одержимый любовью, Пигмалион обращался с ней как с живой невестой. Он облачал её в драгоценные пурпурные ткани, украшал пальцы перстнями, а шею — ожерельями из прозрачного янтаря. Он приносил ей дары, что радуют девичьи сердца: пестрых птиц, ароматные лилии и гладкие камни, выточенные прибоем. Он укладывал её на ложе, устланное мягким шелком, и шептал ей нежные слова, на которые отвечало лишь эхо пустых стен.

Настал день великого празднества в честь златокудрой Афродиты, покровительницы острова. Весь Кипр окутался дымом благовоний, и рев жертвенных быков оглашал долины. Пигмалион предстал перед алтарем богини и, не смея просить о невозможном, робко молвил: «О, великая владычица, если вы, боги, можете даровать всё, то дай мне в жены женщину… похожую на мою работу».

Но зоркая Афродита поняла истинную мольбу, что кричала в его душе. Когда художник вернулся в свой опустевший дом и в привычной тоске прижал уста к холодным губам статуи, он вздрогнул. Холод кости начал таять, уступая мягкому теплу. Под его трепетными пальцами шея девы стала гибкой, а вены на запястьях забились под тонкой кожей. Божественная искра вдохнула жизнь в искусный труд: очи девы открылись, и первый свет, который она увидела, был светом любви в глазах её создателя.

Художник нарек её Галатеей. Сама Афродита почтила своим присутствием их свадебный пир, благословляя союз творца и его ожившей мечты.

В те времена, когда Кипр был жемчужиной в венце Византийских кесарей, а вера в сердцах людей была крепче камней Троодоса, жил в горном крае отшельник по имени Мамас. Не искал он славы мирской и не жаждал золота, а обитал в прохладной пещере, вдали от суеты городов, проводя дни и ночи в молитвах, что возносились к небесам быстрее кадильного дыма. Смирение было его одеждой, а тишина — его единственной собеседницей.

Случилось так, что земной правитель, властвовавший от имени Византии, издал строгий указ: каждый подданный, от мала до велика, обязан был платить в казну тягостный налог. Никто не смел перечить воле наместника. Но Мамас, чей дух не принадлежал миру сему, отказался отдавать монеты. Когда же стражники пришли к входу в его пещеру, старец кротко ответил им: «Я не пользуюсь вашими мощеными дорогами, не покупаю товаров на ваших шумных рынках и не ищу защиты у ваших мечей. Пещера — мой кров, а Господь — мой единственный защитник. За что же мне платить земному владыке?»

Разгневались воины, сочтя слова старца дерзостью, и повели его под конвоем на суд к правителю. Путь их лежал через дикие заросли, где рыскали хищники, не знавшие пощады. Внезапно из густой чащи, с яростным рыком, на дорогу выскочил огромный лев. В когтях своих он уже готов был растерзать маленького, белого как облако ягненка. Солдаты в ужасе бросились врассыпную, побросав копья, но Мамас не дрогнул.

С кротостью во взгляде поднял старец руку, и великое чудо свершилось на глазах у испуганных свидетелей. Грозный лев, чей рык заставлял содрогаться горы, внезапно замер, поджал хвост и склонил свою гривастую голову к ногам святого, словно верный пес. Мамас бережно подобрал дрожащего ягненка, прижал его к груди и, повинуясь божественному наитию, сел верхом на могучего зверя.

Так и въехал он в ворота столицы, а затем и в самый тронный зал правителя: седовласый старец, восседающий на свирепом льве и держащий на коленях беззащитного ягненка. Стража оцепенела, а чаши с вином выпали из рук пирующих вельмож. Увидев это знамение, правитель, чей гнев сменился священным трепетом, пал на колени. Понял он, что перед ним не просто беглый отшельник, а человек, которому подвластна сама природа по воле Всевышнего.

«Иди с миром, божий человек,» — молвил правитель, — «отныне и до века ни ты, ни те, кто последует твоему пути, не будут обременены налогами земными, ибо ваша лепта — молитва за этот остров».

С тех пор Святой Мамас почитается как покровитель всех несправедливо обиженных и тех, чья вера способна укротить даже самого лютого зверя. В городе Морфу (Гюзельюрт) возвышается храм в его честь, где на древних иконах он всё так же взирает на нас, сидя на льве с кротким ягненком в руках — вечный символ того, что истинная сила сокрыта в милосердии и тишине духа.

Высоко в Киренийских горах, там, где острые пики пронзают лазурь небес, высится замок, рожденный из самого камня. В стародавние времена, еще в шестом столетии от Рождества Христова, это место было прибежищем для святого отшельника Илариона, чье имя и поныне хранят стены замка. Но народ знает и иное имя замка — «Дом из ста одной комнаты». Словно корона, увенчивает он вершину горы, скрывая в своих лабиринтах тайны, неподвластные смертному разуму.

Говорят, что замок этот — живой, и комнаты его ведут счет не только камням, но и человеческим душам. Старая легенда гласит, что существует в нем тайная, сто первая комната. Дверь в неё сокрыта от глаз людских триста шестьдесят четыре дня в году, и лишь в мистический «ДЕНЬ ЖЕЛАНИЙ» чары ослабевают. Но истинная магия случается лишь раз в сорок лет, когда тяжелая дверь, окованная древним железом, отворяется, впуская свет в сокровищницу времен.

Однажды группа безрассудных юношей, ведомая жаждой наживы и весенним хмелем, взобралась к замку именно в этот роковой час. К их изумлению, за поворотом темного коридора они увидели проем, сияющий неземным блеском. Войдя внутрь, они лишились дара речи: комната была полна сокровищ, достойных величайших кесарей. Золотые кубки, усыпанные яхонтами, мечи в ножнах из слоновой кости и короны, чьи камни горели ярче звезд.

Жадность мгновенно завладела их сердцами. Забыв о дружбе и осторожности, юноши бросились хватать богатства. Каждый пытался унести больше, чем могли удержать его руки. В пылу дележа они не заметили, как время, текущее в той комнате по иным законам, исчерпало свой лимит. С глухим рокотом дверь захлопнулась, и глубокий, беспробудный сон сковал их тела прямо среди куч золота.

Прошло сорок лет. Мир внизу изменился, сменились правители, а леса у подножия горы выросли и вновь были вырублены. Когда дверь открылась снова, юноши очнулись и, похватав то малое, что смогли унести, поспешили в свои деревни. Но каков же был их ужас, когда, глядя в зеркальные глади ручьев, они видели те же юные лица, в то время как их собственные дети в деревне уже стали седыми стариками, а многие сверстники давно упокоились в сырой земле. Так замок наказал их за алчность, отняв самое ценное сокровище — время.

Но не только магией времени славен замок. В эпоху владычества династии Лузиньянов его нарекли «Dieu d’Amour» — Замком Богини Любви, а в народе звали «Замком Регины», в честь прекрасной, но жестокой королевы. Говорят, она была столь же холодна, сколь и прекрасна. Сидя на вершине скалы, она, подобно хищной птице, следила за постройкой своего гнезда. Бедные строители, изнывая от жажды и зноя, таскали воду и камни от самого моря к облакам, не зная отдыха ни днем, ни ночью.

Когда же последний камень был уложен и замок предстал во всем своем готическом величии, Регина созвала всех мастеров на пир. Но не награда ждала их: не желая, чтобы кто-то знал тайные ходы её дворца, она приказала сбросить несчастных из окон в бездонную пропасть. По сей день одно из окон замка, выходящее на северо-запад, называют «Окном Королевы». И если в ветреную ночь прислушаться к вою ветра в стрельчатых арках, можно услышать не то шепот королевы, не то стоны тех, кто воздвиг этот замок на своих костях.

На гребне Киренийских гор, там, где облака застревают в зубцах крепостных стен, замер замок Буффавенто. Имя его, пришедшее из языка венецианцев, означает «Тот, кто противостоит ветрам», и воистину, лишь ветры да горные орлы являются полноправными хозяевами этого сурового места. Но камни этих стен помнят не только лязг мечей, но и тихий плач прекрасной принцессы, искавшей здесь спасения от жестокого мира.

Поразила юную принцессу страшная и неизлечимая болезнь — проказа. Кожа её, прежде подобная лепесткам лилии, стала покрываться язвами, а придворные, еще вчера склонявшиеся в поклонах, начали в ужасе отводить глаза. Понимая, что её присутствие в столице более невозможно, принцесса добровольно удалилась в изгнание, выбрав своей обителью самый неприступный и высокий замок — Буффавенто.

Она жила в полном одиночестве, скрывая лицо под тяжелой вуалью. Единственным существом, которое не отвернулось от неё и не ведало страха перед недугом, была её любимая собака. Но вскоре злой рок коснулся и преданного животного: верный пес тоже заболел проказой, его силы таяли, а шерсть выпадала клочьями. Вместе они делили тишину пустых залов и холодные сумерки, ожидая лишь одного — неизбежного конца.

Однако принцесса стала замечать странное: каждое утро её пес, превозмогая слабость, уходил из замка. Он исчезал за южным пиком горы и возвращался лишь через несколько часов, оставляя на камнях мокрые следы. Шли дни, и чудо начало проступать сквозь туман отчаяния. Принцесса увидела, что к собаке возвращается былая прыть, язвы затянулись, а глаза вновь заблестели жизнью.

Ведомая надеждой, которая тоньше паутины, но крепче стали, принцесса однажды последовала за своим четвероногим другом. Тропа вела вниз, по крутым склонам, к сокрытой в тени скал ложбине. Там, среди древних камней, бил прозрачный, как слеза ангела, природный источник. Она увидела, как её пес с радостным лаем вошел в воду, омывая свои раны.

Дрожащими руками принцесса отбросила вуаль и тоже вошла в целебную влагу. Вода источника казалась живым серебром, смывающим не только болезнь, но и всю горечь прожитых в изгнании лет. Вскоре проказа отступила, оставив кожу принцессы чистой и сияющей, как прежде.

В великой благодарности за свое чудесное спасение, принцесса приказала воздвигнуть над тем самым местом церковь. С тех пор Буффавенто стоит не только как страж кипрских берегов, но и как памятник великой преданности. И говорят, что в тихие дни, когда ветер стихает, у стен замка всё еще можно встретить призрачную тень белой собаки, охраняющей покой своей госпожи и тайну целебных вод.

В те далекие времена, когда благая весть только начинала разноситься по миру, подобно свету утренней зари, плыл по Средиземному морю корабль. Среди путников на нем был святой Андрей, званный Первозванным, — тот, кто первым последовал за Спасителем.

Путь их лежал к берегам великих стран, но настигла корабль беда: запасы пресной воды истощились, а знойное солнце иссушило гортани моряков. Капитан корабля, отчаявшись, уже готовился встретить смерть среди соленых волн, ибо кругом была лишь бескрайняя синева, не дарующая жизни. К тому же, у капитана был единственный сын, чьи глаза застилал мрак — отрок был слеп от рождения, и сердце отца обливалось кровью при виде его страданий.

Святой Андрей, видя печаль людскую, обратил свой взор к небу. Когда корабль проходил мимо самого восточного мыса Кипра, острого, как перст, указывающий на святой Иерусалим, апостол повелел причалить к берегу.

Он сошел на раскаленные камни, где не росло ни травинки, и, сотворив молитву, ударил посохом своим о сухую землю. И свершилось чудо, кое помнят камни и по сей день: из безжизненной скалы забил чистый, прохладный ключ пресной воды.

Напоив измученных моряков, апостол обратился к слепому юноше. Он омыл его очи водой из чудесного источника, и в то же мгновение пелена спала: отрок узрел свет солнца, зелень берега и доброе лицо святого. Ликованию не было конца, и капитан, узрев силу веры, уверовал всем сердцем.

С тех пор этот мыс стал святым местом. Много веков прошло, разрушались царства и менялись правители, но источник Андрея Первозванного не иссяк. На скале, где стоял апостол, вырос монастырь, ставший маяком надежды для всех страждущих. И ныне паломники идут к самому краю острова, чтобы испить воды, дарующей зрение не только очам, но и душам, вспоминая доброго старца, принесшего прохладу и свет на выжженный берег Кипра.

Слушайте же сказ о времени, когда гром пушек сотрясал стены древней Фамагусты, а небо над Кипром почернело от дыма великой осады. То была битва титанов, где венецианская сталь столкнулась с османским пламенем. Среди воинов султана не было имени громче, чем Джанбулат-бей — лев среди мужей, чье сердце не ведало страха, а воля была тверже алмаза.

Венецианцы, запершись за неприступными стенами Фамагусты, воздвигли у ворот гавани дьявольское творение. То было огромное колесо, усаженное сотнями кривых ножей, острых, как коса Азраила. Вращаясь с бешеной силой, эта машина смерти превращала в прах любого, кто дерзал приблизиться. Смерть стояла на пороге города, и ни один воин не мог пробиться сквозь этот вихрь из стали и крови. Осада длилась долгие месяцы, и уныние начало пробираться в сердца осаждающих, подобно ночному туману.

Тогда Джанбулат-бей, чей взор горел священным огнем, молвил: «Если цена победы — моя жизнь, то я отдаю её охотно, дабы открыть путь моим братьям!»

Он вскочил на своего верного скакуна, чей бег был быстрее ветра пустыни, и, обнажив саблю, с громовым кличем бросился прямо в пасть железного чудовища. Раздался страшный скрежет — ножи колеса впились в плоть героя. Легенда гласит, что острая сталь отсекла голову воину, но дух Джанбулата был столь могуч, что смерть не посмела коснуться его в ту секунду.

Свершилось немыслимое: подхватив свою голову, герой водрузил её на плечи и продолжал разить врагов, пока колесо не захлебнулось и не остановилось навсегда, сломленное величием его подвига. Увидев это чудо, османское войско, подобно сокрушительной лавине, хлынуло в открывшиеся ворота. Город пал, и победа была одержана.

Лишь когда последний венецианский флаг коснулся земли, Джанбулат-паша, исполнив свой долг перед небом и землей, обрел вечный покой, уснув сном мученика. На том самом месте, где он совершил свой бессмертный прыжок, ныне стоит его усыпальница. И по сей день говорят на Кипре: пока жива память о Джанбулате, не иссякнет доблесть в сердцах людей. Ибо нет преграды, которую не сокрушило бы сердце, горящее истинной верой и любовью к своему народу.